Загружаем книгу…
Не удалось загрузить раздел. Попробуйте ещё раз.
(3) Женщины тоже страдают
Английский оригинал раскрывается под абзацами. Где доступен другой русский перевод, он находится рядом.
English · оригинал
WOMEN SUFFER TOO
Несмотря на открывавшиеся ей широкие возможности, алкоголь чуть не загубил ее жизнь. Одна из первых членов Сообщества, в период его становления она распространяла наши идеи среди женщин.
English · оригинал
Despite great opportunities, alcohol nearly ended her life. An early member, she spread the word among women in our pioneering period.
Что это я говорю... издалека, будто в бреду, я слышала собственный голос, звавший кого-то «Дороти», болтающий о магазинах одежды, о работе... слова становились четче... этот звук моего голоса пугал меня, все приближаясь... и вдруг, я обнаружила, что в этот самый момент говорю неизвестно о чем с кем-то, кого раньше никогда не видела. Я остановилась на полуслове. Где это я?
English · оригинал
What was I saying . . . from far away, as if in a delirium, I heard my own voice - calling someone “Dorothy,” talking of dress shops, of jobs . . . the words came clearer . . . this sound of my own voice frightened me as it came closer . . . and suddenly, there I was, talking of I knew not what, to someone I’d never seen before that very moment. Abruptly I stopped speaking. Where was I?
Я и раньше просыпалась в незнакомых комнатах, полностью одетая, на кровати или кушетке; просыпалась и в своей комнате, в своей постели или на ней, не зная, какой сейчас день, и который час, боясь спросить..., но на этот раз все было по-другому. Было похоже, что я, уже проснувшаяся, сижу, выпрямившись, в большом удобном кресле и оживленно беседую с абсолютно незнакомой мне молодой женщиной, которая, кажется, не считает это странным. Она продолжала весело и беззаботно щебетать.
English · оригинал
I’d waked up in strange rooms before, fully dressed on a bed or a couch; I’d waked up in my own room, in or on my own bed, not knowing what hour or day it was, afraid to ask . . . but this was different. This time I seemed to be already awake, sitting upright in a big easy chair, in the middle of an animated conversation with a perfectly strange young woman who didn’t appear to think it strange. She was chatting on, pleasantly and comfortably.
В ужасе я посмотрела вокруг. Я находилась в большой, темной, довольно скудно обставленной комнате - в гостиной цокольного этажа. По моему позвоночнику побежал холодок; зубы застучали; руки затряслись так, что я спрятала их, чтобы они не улетели. Мой испуг был вполне реален, но этим не объяснялась такая бурная реакция. Я знала, что она означает - стаканчик спиртного меня успокоит. Должно быть, после принятия мной последней порции алкоголя прошло много времени, но я не осмеливалась попросить у этой незнакомки чего-нибудь выпить. Я должна была выбраться отсюда. В любом случае, это необходимо было сделать, прежде чем обнаружится мое полнейшее неведение в отношении того, как я сюда попала, и она поймет, что я совершенно, окончательно свихнулась. Я была сумасшедшей, должна была быть.
English · оригинал
Terrified, I looked around. I was in a large, dark, rather poorly furnished room - the living room of a basement flat. Cold chills started chasing up and down my spine; my teeth were chattering; my hands were shaking, so I tucked them under me to keep them from flying away. My fright was real enough, but it didn’t account for these violent reactions. I knew what they were, all right - a drink would fix them. It must have been a long time since I had my last drink but I didn’t dare ask this stranger for one. I must get out of here. In any case I must get out of here before I let slip my abysmal ignorance of how I came to be here and she realized that I was stark, staring mad. I was mad - I must be.
Мои руки тряслись все сильнее, и я посмотрела на часы - шесть. Когда я в последний раз на них смотрела, насколько помню, был час. Я уютно устроилась в ресторанчике с Ритой, пила свой шестой мартини и надеялась, что официант забудет про заказанный нами ланч - по крайней мере, пока я не выпью еще пару стаканов. С ней я выпила только два мартини, но за те пятнадцать минут, что ее ждала, осилила четыре, ну, и, разумеется, как обычно, бесчисленное количество раз прикладывалась к бутылке, пока с трудом вставала и судорожно одевалась. Итак, к часу я была уже в очень хорошей форме - не чувствовала боли. Что же могло случиться? Я была в центре Нью-Йорка, на шумной 42-й стрит... определенно, в спокойном жилом районе. Почему «Дороти» привела меня сюда? Кто она такая? Как я с ней познакомилась? Ответов я не знала, а спрашивать не осмеливалась. Она ничем не показывала, что видит, что-то не в порядке. Но что же я делала эти пять забытых часов? Я была в смятении. Вдруг я сделала что-то ужасное и даже этого не узнаю!
English · оригинал
The shakes grew worse, and I looked at my watch six o’clock. It had been one o’clock when I last remembered looking. I’d been sitting comfortably in a restaurant with Rita, drinking my sixth martini and hoping the waiter would forget about the lunch order at least long enough for me to have a couple more. I’d only had two with her, but I’d managed four in the fifteen minutes I’d waited for her, and of course I’d had the usual uncounted swigs from the bottle as I painfully got up and did my slow spasmodic dressing. In fact, I had been in very good shape at one o’clock feeling no pain. What could have happened? That had been in the center of New York, on noisy 42nd Street . . . this was obviously a quiet residential section. Why had “Dorothy” brought me here? Who was she? How had I met her? I had no answers, and I dared not ask. She gave no sign of recognizing anything wrong, but what had I been doing for those lost five hours? My brain whirled. I might have done terrible things, and I wouldn’t even know it!
Каким-то образом я выбралась оттуда и прошла пять кварталов вдоль коричневых каменных домов. Бара поблизости видно не было, но я нашла станцию метро. Ее название было мне незнакомо, и мне пришлось спросить у кого-то, как доехать до центра. Я была на отдаленной окраине Бруклина. Чтобы вернуться к отправной точке своего приключения, мне потребовалось сорок пять минут и две пересадки.
English · оригинал
Somehow I got out of there and walked five blocks past brownstone houses. There wasn’t a bar in sight, but I found the subway station. The name on it was unfamiliar, and I had to ask the way to Grand Central. It took three-quarters of an hour and two changes to get there - back to my starting point. I had been in the remote reaches of Brooklyn.
В тот вечер я сильно напилась, что было для меня обычным делом, но я все помнила, что было совершенно необычно. Я помнила, как пыталась найти имя Вилли Сибрука в телефонной книге, что, как уверяла моя сестра, было моим еженощным занятием. Я помнила свое громкое заявление о том, что найду его и попрошу помочь мне попасть в ту «Психбольницу», о которой он писал. Я помнила, как утверждала, что собираюсь что-то с этим делать, что не могу так больше... Я помнила, как с тоской смотрела на окно, видя в нем более легкое решение, и вздрагивала при воспоминании о другом окне и тех шести месяцах агонии, которые провела тремя годами раньше в больничной палате в Лондоне. Я помнила, как наполняла джином склянку из-под перекиси водорода из своей аптечки на случай, если моя сестра найдет бутылку, которую я прятала под матрацем. И я помнила леденящий ужас той бесконечной ночи, когда спала урывками и просыпалась в холодном поту, сотрясаемая дрожью крайнего отчаяния, чтобы поспешно хлебнуть спиртного и снова впасть в спасительное забытье. «Ты сумасшедшая, сумасшедшая, сумасшедшая!» - стучало у меня в мозгу при каждом проблеске сознания, и я торопилась утопить этот припев в алкоголе.
English · оригинал
That night I got very drunk, which was usual, but I remembered everything, which was very unusual. I remembered going through what my sister assured me was my nightly procedure of trying to find Willie Seabrook’s name in the telephone book. I remembered my loud resolution to find him and ask him to help me get into that “Asylum” he had written about. I remembered asserting that I was going to do something about this, that I couldn’t go on . . . I remembered looking longingly at the window as an easier solution and shuddering at the memory of that other window, three years before, and the six agonizing months in a London hospital ward. I remembered filling the peroxide bottle in my medicine chest with gin, in case my sister found the bottle I hid under the mattress. And I remembered the creeping horror of the interminable night, in which I slept for short spells and woke dripping with cold sweat and shaken with utter despair, to drink hastily from my bottle and mercifully pass out again. “You’re mad, you’re mad, you’re mad!” pounded through my brain with each returning ray of consciousness, and I drowned the refrain with drink.
Так продолжалось еще два месяца, прежде чем я легла в больницу и начала медленную борьбу за возвращение к нормальной жизни. Этот кошмар тянулся более года. Мне было тридцать два.
English · оригинал
That went on for two more months before I landed in a hospital and started my slow fight back to normalcy. It had been going on like that for over a year. I was thirty-two years old.
Оглядываясь назад на тот последний жуткий год непрерывного пьянства, я удивляюсь, как мои тело и разум смогли его пережить. Ведь, разумеется, бывали и периоды, когда я ясно осознавала, во что превратилась, и тогда ко мне приходили воспоминания о том, какой я была раньше и какой хотела стать. Этот контраст вызывал у меня глубокое уныние. Сидя в каком-нибудь баре на Второй Авеню, принимая угощение от любого после того, как истощались мои скудные финансы, или же дома, одна, с неизменным стаканом в руке, я вспоминала и, вспоминая, начинала пить быстрее, чтобы побыстрее забыться. Трудно было примирить свое отвратительное настоящее с простыми фактами прошлого.
English · оригинал
When I look back on that last horrible year of constant drinking, I wonder how I survived it, either physically or mentally. For there were, of course, periods of clear realization of what I had become, attended by memories of what I had been, what I had expected to be. And the contrast was pretty shattering. Sitting in a Second Avenue bar, accepting drinks from anyone who offered, after my small stake was gone, or sitting at home alone, with the inevitable glass in my hand, I would remember, and, remembering, I would drink faster, seeking speedy oblivion. It was hard to reconcile this ghastly present with the simple facts of the past.
Моя семья была зажиточной, и родители мне никогда ни в чем не отказывали. Я училась в лучших пансионах и в одной из школ Европы, что подготовило меня к шаблонной роли дебютантки и молодой матроны. Время, в которое я росла (эра сухого закона, увековеченная Скоттом Фицжеральдом и Джоном Хелдоммладшим), научило меня веселиться вместе с самыми веселыми,
а мои личные внутренние позывы побуждали меня превзойти их всех. Я вышла замуж через год после того, как начала выходить в свет. Пока все шло хорошо - в полном соответствии с планом, как и у тысяч других. Но потом моя история приобрела свои особенности. Мой муж был алкоголиком, и, поскольку я испытывала лишь презрение к тем, кто не обладал такими же поразительными способностями, как и я, исход был предрешен. Мой развод совпал с банкротством моего отца, и я пошла работать, чтобы ни от кого не зависеть и не чувствовать себя никому обязанной. Для меня работа была всего лишь очередным средством достижения той же самой цели - иметь возможность делать именно то, что я хочу.
English · оригинал
My family had money - I had never known denial of any material desire. The best boarding schools and a finishing school in Europe had fitted me for the conventional role of debutante and young matron. The times in which I grew up (the Prohibition era immortalized by Scott Fitzgerald and John Held Jr.) had taught me to be gay with the gayest; my own inner urges led me to outdo them all. The year after coming out, I married. So far, so good - all according to plan, like thousands of others. But then the story became my own. My husband was an alcoholic, and since I had only contempt for those without my own amazing capacity, the outcome was inevitable. My divorce coincided with my father’s bankruptcy, and I went to work, casting off all allegiances and responsibilities to anyone other than myself. For me, work was only a different means to the same end, to be able to do exactly what I wanted to do.
На протяжении последующих десяти лет я это и делала. Стремясь к большей свободе и более интересной жизни, я переехала жить за границу. У меня был свой бизнес. Дела шли достаточно успешно, чтобы я могла реализовывать большую часть своих желаний. Я знакомилась со всеми людьми, с которыми хотела познакомиться; видела все, что хотела увидеть; делала все, что хотела сделать - и чувствовала себя все более несчастной.
English · оригинал
For the next ten years I did just that. For greater freedom and excitement I went abroad to live. I had my own business, successful enough for me to indulge most of my desires. I met all the people I wanted to meet; I saw all the places I wanted to see; I did all the things I wanted to do - I was increasingly miserable.
Упрямая и своенравная, я всевозможными способами пыталась развлекаться, но получаемое удовольствие все уменьшалось, приближаясь к нулю. Похмелье начинало приобретать чудовищные пропорции, и утренняя порция спиртного стала жизненной необходимостью. Участились провалы в памяти, и я редко помнила, как попадала домой. Когда друзья смели предположить, что я слишком много пью, они прекращали быть моими друзьями. Я постоянно переезжала с места на место - и продолжала пить. Алкоголь коварно, исподтишка завладел моей жизнью, став важнее всего остального.
Он больше не доставлял мне удовольствия, а лишь приглушал боль, но я вынуждена была его употреблять. Мне было ужасно плохо. Без сомнения, я слишком долго была изгнанником - нужно вернуться домой, в Америку. И я вернулась. К моему удивлению, мое пьянство прогрессировало.
English · оригинал
Headstrong and willful, I rushed from pleasure to pleasure and found the returns diminishing to the vanishing point. Hangovers began to assume monstrous proportions, and the morning drink became an urgent necessity. “Blanks” were more frequent, and I seldom knew how I’d got home. When my friends suggested that I was drinking too much, they were no longer my friends. I moved from group to group then from place to place and went on drinking. With a creeping insidiousness, drink had become more important than anything else. It no longer gave me pleasure - it merely dulled the pain - but I had to have it. I was bitterly unhappy. No doubt I had been an exile too long - I should go home to America. I did. And to my surprise, my drinking grew worse.
Я обратилась в клинику, чтобы пройти длительный курс интенсивного психиатрического лечения. Я была уверена, что у меня какое-то серьезное нарушение психического характера. Я хотела, чтобы мне помогли, и старалась сотрудничать с врачами. По мере прохождения курса у меня начала вырисовываться картина самой себя, с тем самым темпераментом, который принес мне столько бед. Я была гиперчувствительной, застенчивой идеалисткой. Моя неспособность принять суровую реальность жизни привела к тому, что я стала лишенным иллюзий циником, облекшимся в броню, чтобы защититься от непонимания мира. Эта броня превратилась в тюрьму, где я оказалась заключенной вместе со своим одиночеством и страхом. Все, что у меня оставалось - это твердая решимость жить собственной жизнью вопреки враждебному миру. И вот к чему я пришла - внутренне напуганная, внешне дерзкая женщина, отчаянно нуждающаяся в опоре, чтобы двигаться дальше.
English · оригинал
When I entered a sanitarium for prolonged and intensive psychiatric treatment, I was convinced that I was having a serious mental breakdown. I wanted help, and I tried to cooperate. As the treatment progressed, I began to get a picture of myself, of the temperament that had caused me so much trouble. I had been hypersensitive, shy, idealistic. My inability to accept the harsh realities of life had resulted in a disillusioned cynic, clothed in a protective armor against the world’s misunderstanding. That armor had turned into prison walls, locking me in loneliness - and fear. All I had left was an iron determination to live my own life in spite of the alien world - and here I was, an inwardly frightened, outwardly defiant woman, who desperately needed a prop to keep going.
Этой опорой был алкоголь, и я не знала, как жить без него. Когда мой доктор сказал, что мне не следует больше прикасаться к спиртному, я была не в состоянии поверить ему. Я была вынуждена продолжать свои попытки поправиться настолько, чтобы быть способной принимать необходимое мне количество алкоголя, не впадая от него в зависимость. Кроме того, как он мог меня понять? Он был непьющим; он не знал, что такое нуждаться в выпивке, не знал, как она может облегчить мучения. Я хотела жить, причем не в пустыне, а в нормальном мире, под которым я понимала пребывание среди тех, кто пьет. Трезвенники меня не интересовали. Помимо этого, я была убеждена, что не смогу находиться рядом с пьющими людьми и не пить. Тут я была права: без спиртного я не могла чувствовать себя комфортно ни с кем из людей. Мне никогда это не удавалось.
English · оригинал
Alcohol was that prop, and I didn’t see how I could live without it. When my doctor told me I should never touch a drink again, I couldn’t afford to believe him. I had to persist in my attempts to get straightened out enough to be able to use the drinks I needed, without their turning on me. Besides, how could he understand? He wasn’t a drinking man; he didn’t know what it was to need a drink, nor what a drink could do for one in a pinch. I wanted to live, not in a desert, but in a normal world; and my idea of a normal world was being among people who drank - teetotalers were not included. And I was sure that I couldn’t be with people who drank, without drinking. In that I was correct: I couldn’t be comfortable with any kind of people without drinking. I never had been.
Естественно, несмотря на свои благие намерения, невзирая на защищенную жизнь в больничных стенах, я несколько раз напивалась и поражалась этому..., и мне было жутко плохо.
English · оригинал
Naturally, in spite of my good intentions, in spite of my protected life behind sanitarium walls, I several times got drunk and was astounded . . . and badly shaken.
Тогда мой доктор дал мне почитать книгу «Анонимные Алкоголики». Первые главы стали для меня откровением. Я была не единственным человеком в мире, который так себя чувствует и ведет! Я была не сумасшедшей, не порочной - я была больной. Я страдала реально существующей болезнью, у которой есть название и свои симптомы, как у диабета, рака и туберкулеза - и эта болезнь «прилична», она не несет на себе морального клейма! Но затем у меня вышла заминка. Я не переваривала религию, и мне не понравились упоминание о Боге и все остальные слова с большой буквы. Если это и был выход, то не для меня. Я была интеллектуалом и посему нуждалась в решении интеллектуального, а не эмоционального характера. Я четко сказала об этом своему доктору. Я хотела научиться крепко стоять на собственных ногах, а не менять одну опору на другую, к тому же неосязаемую и сомнительную. И так далее, и тому подобное, на протяжении нескольких недель, пока я нехотя читала оскорбительную книгу дальше, чувствуя себя все более безнадежной.
English · оригинал
That was the point at which my doctor gave me the book Alcoholics Anonymous to read. The first chapters were a revelation to me. I wasn’t the only person in the world who felt and behaved like this! I wasn’t mad or vicious - I was a sick person. I was suffering from an actual disease that had a name and symptoms like diabetes or cancer or TB - and a disease was respectable, not a moral stigma! But then I hit a snag. I couldn’t stomach religion, and I didn’t like the mention of God or any of the other capital letters. If that was the way out, it wasn’t for me. I was an intellectual and I needed an intellectual answer, not an emotional one. I told my doctor so in no uncertain terms. I wanted to learn to stand on my own feet, not to change one prop for another, and an intangible and dubious one at that. And so on and on, for several weeks, while I grudgingly plowed through some more of the offending book and felt more and more hopeless about myself.
И вдруг случилось чудо - со мной. Не со всеми это происходит так внезапно, но у меня наступил личный кризис, который наполнил меня свирепым праведным гневом. И вот, когда я кипела от бессильной ярости, планируя напиться в стельку и показать им всем, мой взгляд упал на предложение в открытой книге, лежавшей на кровати: «Мы не можем жить с гневом». Тут стены рухнули, и в комнату ворвался свет. Я была не в ловушке. Я была не беспомощна. Я была свободна, и не было необходимости кому-то что-то доказывать. Это была не «религия» - это была свобода! Свобода от гнева и страха, свобода познать счастье, свобода познать любовь.
English · оригинал
Then the miracle happened - to me! It isn’t always so sudden with everyone, but I ran into a personal crisis that filled me with a raging and righteous anger. And as I fumed helplessly and planned to get good and drunk and show them, my eye caught a sentence in the book lying open on my bed: “We cannot live with anger.” The walls crumpled - and the light streamed in. I wasn’t trapped. I wasn’t helpless. I was free, and I didn’t have to drink to “show them.” This wasn’t “religion” - this was freedom! Freedom from anger and fear, freedom to know happiness, and freedom to know love.
Я пошла на собрание, чтобы воочию увидеть ту группу чудиков и бездельников, которые этого достигли. Пойти на какое-нибудь сборище - это было такое действие, которое всю жизнь заставляло меня ощущать себя не в своей тарелке, начиная с того времени, когда я покинула собственный мир книг и мечтаний, чтобы столкнуться с реальным миром людей, вечеринок и рабочих мест.
В подобных случаях мне всегда необходимо было разогреться с помощью спиртного, чтобы почувствовать себя уютно. Трепеща, я вошла в дом в Бруклине, полный незнакомых мне людей... и обнаружила, что наконец-то попала домой, к себе подобным. У того еврейского слова, которое в католической версии Библии переведено как «спасение», есть и другое значение - «возвращение домой». Я это сделала. Теперь я была не одна.
English · оригинал
I went to a meeting to see for myself this group of freaks or bums who had done this thing. To go into a gathering of people was the sort of thing that all my life, from the time I left my private world of books and dreams to meet the real world of people and parties and jobs, had left me feeling an uncomfortable outsider, needing the warming stimulus of drinks to join in. I went trembling into a house in Brooklyn filled with strangers . . . and I found I had come home at last, to my own kind. There is another meaning for the Hebrew word that in the King James version of the Bible is translated “salvation.” It is: “to come home.” I had found my salvation. I wasn’t alone any more.
Так для меня началась новая жизнь, более полная и счастливая, чем я могла вообразить. Я нашла друзей, понимающих друзей, которые часто лучше меня знали, что я думаю и чувствую, и которые не позволяли мне удаляться в свою тюрьму из одиночества и страха из-за воображаемых неприятностей или обид. Когда я говорила с ними о своей жизни, на меня щедрым потоком лился свет познания, показывая, какая я на самом деле. И оказывалось, что я похожа на них. У нас было много общего - сотни особенностей характера, страхов и фобий, симпатий и антипатий. Неожиданно выяснилось, что я могу принять саму себя такой, какая я есть, со всеми своими изъянами и тому подобным. Разве не все мы такие? А принимая, я чувствовала еще больший внутренний комфорт, а также готовность и силу что-то делать с теми своими чертами, с которыми не могла жить.
English · оригинал
That was the beginning of a new life, a fuller life, a happier life than I had ever known or believed possible. I had found friends - understanding friends who often knew what I was thinking and feeling better than I knew myself - and who didn’t allow me to retreat into my prison of loneliness and fear over a fancied slight or hurt. Talking things over with them, great floods of enlightenment showed me myself as I really was - and I was like them. We all had hundreds of character traits, fears and phobias, likes and dislikes, in common. Suddenly I could accept myself, faults and all, as I was - for weren’t we all like that? And, accepting, I felt a new inner comfort and the willingness and strength to do something about the traits I couldn’t live with.
Это было еще не все. Мои друзья по АА знали, как можно избежать падения в ту бездну, которая разверзалась, готовая меня поглотить, когда я поддавалась депрессии или нервозности. У них была конкретная программа, призванная дать нам, так долго бежавшим от реальности, величайшее внутреннее спокойствие, какое только возможно. Чувство приближающейся катастрофы, которое годами преследовало меня, начало исчезать по мере того, как я стала на практике применять все больше и больше Шагов. Они работали!
English · оригинал
It didn’t stop there. They knew what to do about those black abysses that yawned, ready to swallow me, when I felt depressed or nervous. There was a concrete program, designed to secure the greatest possible inner security for us long-time escapists. The feeling of impending disaster that had haunted me for years began to dissolve as I put into practice more and more of the Twelve Steps. It worked!
Будучи активным членом АА с 1939 года, я наконец-таки чувствую себя полезной частью человечества. У меня есть чем поделиться с людьми, ведь как их товарищ по несчастью я обладаю особой квалификацией, позволяющей мне поддерживать и утешать тех, кто споткнулся и упал, не справившись с этой трудной задачей - встретиться с жизнью лицом к лицу. Наибольшее удовлетворение я получаю от осознания того, что сыграла определенную роль в обретении нового счастья бесчисленным множеством себе подобных. Тот факт, что я снова могу работать и обеспечивать себя, также важен, но второстепенен. Полагаю, мое некогда излишне самонадеянное своеволие, наконец, отодвинулось на подобающее ему место, потому что я много раз в течение дня говорю «Да будет воля Твоя, не моя»... и действительно этого хочу.
English · оригинал
An active member of A.A. since 1939, I feel myself a useful member of the human race at last. I have something to contribute to humanity, since I am peculiarly qualified, as a fellow-sufferer, to give aid and comfort to those who have stumbled and fallen over this business of meeting life. I get my greatest thrill of accomplishment from the knowledge that I have played a part in the new happiness achieved by countless others like myself. The fact that I can work again and earn my living is important but secondary. I believe that my once overweening self-will has finally found its proper place, for I can say many times daily, “Thy will be done, not mine” . . . and mean it.